20:59 МСК
Воскресенье
26 / 05 / 2024
2210

«Я – писатель провинции…»

Фронтовик, писатель Николай Александрович Родин живет, как он сам про себя говорит, «скромным обывателем в уездном городце Мещерском» – Касимове

За свои 88 лет он, по большому счету, редко отлучался из дома – только на войну в 1941-м и на учебу на Выс-шие литературные курсы в Москву. В остальное время он и его литературные герои предпочитают мирную тихую жизнь малой родины. И недаром выбрал Союз писателей России Николая Александровича лауреатом первой «Большой премии» под названием «Малая Родина». И дело не только в ее созвучности фамилии писателя.

Автор нескольких романов, повестей, рассказов, издаваемых в свое время стотысячными тиражами, Родин и сейчас называет себя «писателем из провинции», где само течение жизни неброско, неторопливо, нешумно. О том, какой видится жизнь «из глубинки» – тема нашего несуетного разговора в небольшой уютной касимовской квартире писателя.

Р.В. – Николай Александрович, вы – фронтовик, я – внучка не вернувшегося с той войны солдата. Я не знала и не видела войны, но много читала и слышала о ней. Иногда было ощущение, что некоторые вещи, которые нам преподавали сначала в школе, потом в университете, не всегда соответствовали той реальности, которая была 60 с лишним лет назад. А что вы думаете о войне спустя столько лет?

Н.Р. – Знаете, Оксана, когда была та война, мне думалось, что никогда ее больше не будет. Это же нечеловеческое действо, многомиллионные жертвы, часто бессмысленные, неоправданные. После той войны мне казалось, что все конфликты теперь будут решать мирным путем, а не дубиной.

Мне самому было семнадцать с небольшим, когда я попал на фронт. А начал войну с рытья окопов. Мы копали под Касимовом противотанковые рвы. Потом я строил дзот. Потом меня послали на дровлесозаготовки. Потом я простудился и, вместо фронта, попал в медсанчасть, отстав от своих. А подлечившись, оказался в училище связи.

Р.В. – Помните первое свое ощущение от войны?

Н.Р. – Пули да осколки, что еще на войне есть…

Р.В. – А какой был быт на войне?

Н.Р. – Я с бытом сталкивался мало. У меня есть рассказ «Все, что умел», который написан буквально с натуры. В торце одного коровника наш старшина, загородив плащ-палатками уголок, соорудил походную баню для солдат. С кухни сюда приносили по ведру воды и кусочку мыла на брата. Были еще портянки хорошие, розовые, помню, новые совсем. Мы мылись в этой «бане» с удовольствием. Плеснем на себя водички – просто хотя бы воду попробовать, голову немножко помоем, спину. Потом были праздничные сто граммов. Вот и весь быт на войне…

Р.В. – Вы писали на фронте?

Н.Р. – У меня руки дрожали, когда я начинал писать. Во-первых, бумаги не было, а во-вторых, чаще всего ситуация на фронте быта такая экстремальная, что ты чудом оставался жив. Однажды мне пришлось прикрывать отход своей роты от наседавших немецких автоматчиков. Я отбивался, пока не ранили. И слава Богу, что пули меня, лежащего, не задели. И подумал тогда, лежа два с половиной часа с раздробленной ногой, что нравственное начало в человеке может преодолеть и физическую боль, и физический страх перед смертью.

А насчет «литературной практики» на войне, скажу откровенно, не помню, чтобы война заставила меня что-нибудь написать. Мне было не до того, тем более что к этому времени убили отца, дядю.

Р.В. – Где же и когда начались ваши писательские университеты?

Н.Р. – После войны, в 47-м. Я в это время работал уже в Рязани ревизором управления сберкасс. У меня было много свободного времени. Я очень много читал с дет-ства, любил Глеба Успенского, Марка Твена, Генриха Сенкевича, Гоголя. Отсюда, наверное, началась моя привязанность к литературе.

Р.В. – А когда впервые появились в печати ваши произведения?

Н.Р. – В 1958 году в Рязани вышел первый сборник рассказов «Ранняя роза», за который меня сильно критиковали. А начал-то я свою литературную карьеру в Воронеже, где в писательской организации состояло около пятидесяти членов Союза, и куда я попал на региональное совещание литераторов. У нас в Рязани, например, еще не было писательской организации. Я был одним из первых кандидатов. Сначала нас было немного – Чувакин, Матушкин и поэт Левушкин… Я был пятым. К тому моменту я работал уже в касимовской районной газете.

Р.В. – Рассказывают, что вы «с помпой» устроились в редакцию?

Н.Р.– Это длинная история. Я пришел в редакцию и сказал, что хочу здесь работать. На меня посмотрели, как на чудака: мало ли приходит «гениев» в редакцию. «Напиши нам что-нибудь», – предложил мне главный редактор. «Данилыча» я писал всю ночь, а утром сдал этот очерк редактору. Читать его при мне не стали, и я ушел, не оставив ни имени, ни адреса. Недели через две после безрезультатных поисков работы в Касимове я снова зашел в редакцию. «Где же ты пропадаешь? Мы же поместили твой очерк в газету. Он назван лучшим материалом. Мы принимаем тебя на работу». Я был потрясен: мой первый газетный очерк дали без единой правочки.

Р.В. – Неплохое начало для молодого литератора.

Н.Р. – Да, в этом плане я везучий человек. Меня часто принимали легко, без рекомендаций и протеже. Но я никогда не стремился к литературным олимпам, жил и живу как хороший обыватель… Для меня семья, дети, устроенный быт кажутся даже важнее временного успеха в литературной среде. Правда, к своему делу я всегда относился с большой ответственностью и старался писать настоящую, не выдуманную, прозу.

Р.В. – Не могу удержаться от расспросов о деле Солженицына. Вы помните этот «процесс», Николай Александрович?

Н.Р. – Как же, я, к сожалению, сам в нем участвовал. Это был ужас. После этого «дела» я был поражен и сломлен. И не думал, что все это так обернется и скажется на нас, рязанских писателях…

Меня повезли туда из Касимова чуть живого, после больницы. Я и не знал, между прочим, зачем везут в Рязань. Подумал: наверное, опять какой-нибудь сценарий для выступления доярок или важной персоны писать. Оказалось, привезли меня в обком партии на партсобрание. Большие чиновники бегают из угла в угол, суетятся, как никогда. Видимо, думаю, что-то случилось. Я это еще оттуда, из Касимова, почувствовал. А потом меня пригласили в комнату писательской организации. Говорил я мало, меньше всех. Сказал, что присоединяюсь к мнению Василия Матушкина, и все.

Р.В. – А как вам объяснили мотив собрания?

Н.Р. – Усиление идеологической работы…

Мы сидели за столом рядом с Евгением Маркиным. Он сказал тогда: «Ему памятник надо ставить, а мы тут судим…». Солженицын в это время тихо-мирно беседовал с кем-то из начальства. Потом я уехал, а «исключенный», говорят, с почты звонил в «Новый мир». Он был умный человек и видел дальше нас. Он дозвонился не только до «Нового мира», но и до английского посольства.

После собрания Солженицын еще долго жил в Рязани. Александр Исаевич был твердо уверен, что делает дело, что выступает против системы, которая глушит его. Но я бы жертвой его не назвал. Скорее, жертвами стали мы, и особенно самый молодой и талантливый тогда из нас – Женя Маркин.

Р.В. – Рассказывают, он сильно переживал свое участие в этом деле?

Н.Р. – Он совершенно почернел за один вечер. Он считал позорным исключать из своего союза, где и всего-то было несколько человек, самого талантливого. Мы же это знали. В одной статье писалось, что именно с того момента начался распад Евгения Маркина. Это неправда. Да, у него было тяжелое состояние. Он много выпивал, как-то бросил, запустил себя, плакал здесь за этим столом, что он исключал Солженицына. Но это был скорее душевный надлом, чем распад. И после этого Женя писал прекрасные мужественные стихи.

Р.В. – А вы сами раскаивались в том, что пришлось участвовать в этом позорном процессе?

Н.Р. – И вы еще задаете мне этот вопрос… Я и сейчас переживаю. По-своему, Солженицын был прав, и Бог ему судья. И то, что Маркин попал под это колесо, тоже не его вина, а беда, трагедия. Ведь все боялись пикнуть против. Идеология так твердо командовала жизнью и судьбами людей, что было страшно ей перечить. Это же были 70-е годы…

Р.В. – Это событие сказалось как-то на жизни самой рязанской писательской организации?

Н.Р. – Я ведь, Оксана, мало бывал в Рязани. Не ходил по коридорам власти, не участвовал в писательских тусовках. Я – писатель провинции. А жизнь писателя провинции беззащитна и во всем на виду.

Р.В. – Николай Александрович, вы всегда остаетесь верны себе, даже герои ваших книг – из глубинки. Как вам видится отсюда, из глубинки, наше будущее?

Н.Р. – Тяжелый вопрос. Меня поражает, что в двадцать первом столетии мы еще не освоили культуру отношений между людьми. Мы должны стремиться к тем нравственным и моральным устоям, которые заставили бы нас быть людьми в полном значении этого слова. Я сделал попытку разобраться в этом и написать повесть «Присутствие женщины».

Мой герой говорит о том, что мы потеряли свою культуру, выбросили ее вместе с дедовыми картузами, но ничего не приобрели взамен. Наш современный язык – это страшный язык, который образовался в результате смешения английского, ирландского, американского наречий. И именно этот язык мы слышим сегодня с экранов телевизоров, с трибун политиков… Но это не русский язык. Я не за кондовость, не за штаны с одной пуговицей и лапти, но я за культуру настоящую, чистую, русскую.

Оксана Гоенко

Статья опубликована в газете Рязанские ведомости в номере 247 (4298) от 28 декабря 2012 года
Подписывайтесь на нашу группу ВКонтакте, чтобы быть в курсе всех важных событий.
Временные неудобства
«Проблемы везде; встаешь – темно, ложишься – темно». Под этим признанием главы государства на недавней пресс-конференции для журналистов, уверена, подпишется, кроме меня, большинство ...
Людмила Трухина
Помним!
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 декабря 1942 года звание ­Героя Советского ­Союза было присвоено ­Александру Филипповичу Фролову.
Читайте в этом номере: