№14 (6415) от 27 февраля 2026
От автора
До воскресного полудня 22 июня 1941 года население Советского Союза еще не знало о тех драматических событиях, которые разыгрались на западных границах страны.
…Бомбардировку и артиллерийский обстрел Бреста и других пограничных городов гитлеровцы начали в половине четвертого утра. Вспыхнули первые пожары, пролилась первая кровь. И с этого часа тысячи семей советских партийных и военных работников, в сороковом году, после освободительного похода командированных в Западную Белоруссию из центральных областей, были обречены пережить все тяготы войны: скитания в колоннах беженцев, голод и холод, тайную лесную жизнь партизанских отрядов, ужас фашистских концлагерей, потерю близких…
Все эти испытания – и не только эти: перечень их был бы слишком велик – выпали и на долю нашей семьи. Мне было пять лет, когда началась война, девять – когда она закончилась блистательной победой нашего, советского оружия. Четыре года войны оставили в памяти неизгладимый след и послужили толчком к написанию этой книги.
В серии коротких рассказов «Беженцы», связанных меж собой единством темы, сделана попытка передать атмосферу начального – самого трудного для страны! – периода войны, чувства и поведение советских людей, в силу обстоятельства оставшихся в глубоком тылу у фашистских захватчиков. Разумеется, как и действие в рассказах, попытка эта ограничена географическими рамками и другими факторами, которые становятся понятными, если вспомнить о возрасте автора в то время…
На мосту
Это в Гальчихе было, на Псковщине. Весной сорок четвертого.
Наши выгнали немцев из деревни в феврале, утром двадцать седьмого. Я точно запомнил число, потому что двадцать девятого у меня был день рождения, и усатый старшина, который жил у нас уже целых два дня, подарил мне кусок сахару, две пачки концентратов и большой красный карандаш.
– Ешь на здоровье и рисуй Красную Армию, касьян, – сказал старшина.
Вскоре землянка наша потекла ручьями – началась весна, и вместе с ручьями старшина ушел вперед, догонять немцев. На его место вселились в землянку два лейтенанта в новеньких погонах – Коля и Толя.
Лейтенанты были похожи друг на друга как близнецы: оба светловолосые, подтянутые, с планшетками на тонких коричневых ремешках. Разнило их, пожалуй, одно: Коля вечно хмурился, тонкая морщинка залегла на его переносице, а с лица Толи никогда не сходила улыбка.
– Это он по невесте грустит, писем она давно не пишет, – улыбаясь, объяснил Толя про Колю.
Мы – братишка и я – быстро подружились с лейтенантами и каждый день бегали на армейскую кухню получать за них щи и кашу. Щедрый повар заполнял котелки с верхом, так, что хватало всем…
Сошел снег, началось мучение для наших матерей. С утра до вечера босиком, в коротких штанишках и драных рубашонках, гонялись мы по мерзлой еще земле, и не было такой силы, которая заставила бы нас сидеть дома, в сумрачной землянке. Очень скоро руки и ноги наши загрубели в сплошной коре цыпок, а лица то ли загорели, то ли от грязи черны были, но сами себе мы нравились именно в таком качестве. Теперь-то я понимаю, что так неудержимо влекло нас тогда на улицу: мы перестали бояться. Мир стал безраздельно нашим. Война прошла далеко на Запад. Никто уже не мог натравить на нас овчарку, походя ударить, а то и выстрелить или, что еще ужаснее, загнать в крытую зеленую машину. На моей памяти в нескольких таких фургонах мальчишек и девчонок моих лет немцы увезли на железнодорожную станцию, а оттуда, говорят, их поездом отправили в Германию.
Теперь-то я понимаю, что мы, как умели, наслаждались свободой, и после трех лет скитаний по лесам и болотам, после зимы в концлагере и фашистской неволи сладок и живителен был ее воздух!
Тогда мы не задумывались над высокими материями. Всё сводилось к простой формуле: немцев прогнали, сами выжили – ну и хорошо!
Снег сошел с полей, пригорки в жухлой прошлогодней траве задымились под солнцем, и темный от сырости песок у ручья на дне оврага постепенно светлел и мельчал. Овраг как раз за нашей землянкой начинался: лучше места для ребячьих сборищ не придумать.
На берегу ручья мы и нашли его. Тупоголовый, с латунной гильзой, чуть тронутой зеленью, он на три четверти был засыпан песком. Мы бесстрашно окопали вокруг него песок и втащили тяжеленный снаряд на дряхлый деревянный мостик через ручей.
Нас, мальчишек, было шестеро, и самый старший из нас – Генка Бадейкин – объявил непререкаемым тоном знатока:
– Немецкий.
– Немецкий, дальнобойный, – авторитетно подтвердил Славка. Он всегда поражал нас своей ученостью и внешним видом: высокий, большерукий, а пальцы на руках – тонкие и длинные, на горбатом носу – очки в серебряной оправе, с одним стеклышком. До войны Славка окончил три класса музыкальной школы в Ленинграде, умел читать и писать и потому считался самым умным среди нас.
– Ага, немецкий, дальнобойный, – единодушно поддержали его мы с братишкой и еще два мальчика нашего возраста. Имен их я не помню, выдумывать не хочу.
Именно Славку и осенила идея, которую все с восторгом приняли: разрядить снаряд.
У нас был солидный опыт в делах такого рода. Мы мастерски разряжали гранаты – ручные и противотанковые, расправиться с патроном – зажигательным или разрывным – вовсе не считалось у нас за доблесть. По вечерам мы устраивали фейерверки из артиллерийского пороха – длинных, похожих на макаронины темно-серых трубочек и тонких брусочков тола. И гранаты, и порох в мешочках, и особенно в большом количестве патроны находили мы в поле, вокруг нашей сожженной Гальчихи. В те годы на земле, которая истосковалась по зерну и лемеху плуга, другие урожаи не росли.
Гранаты и патроны – вся эта мелочь, знакомая наизусть, – сразу же померкли перед тем богатством, которое сулил нам разряженный снаряд.
– А если взорвется? – осторожно заметил Генка Бадейкин.
– Проверим!
Славка набрал в карманы голышей и приказал нам отойти подальше. Шагов с пятнадцати он стал швырять голыши в снаряд: пять или шесть из них попали в донышко, один, тонко звякнув, чиркнул по капсюлю.
– Порядок, – сказал Славка. – Он раскис в воде, не взорвется.
Мы начали с единственно возможного варианта: Генка достал свой финский нож, наставил лезвие в воображаемый зазор между гильзой и головкой, а Славка стукнул камнем по рукоятке.
Работа подвигалась плохо: ржавчина вплотную прихватила головку к гильзе, и острие финки едва ли входило в зазор на ширину волоса. Когда Славка взмок, я сменил его, а меня – братишка, а братишку – по очереди – два мальчугана, имен которых я не помню.
– Греется, – сказал Бадейкин, пощупав корпус снаряда.
– Отдохнем пока, пусть остынет.
Славка свесил ноги с мостика прямо в холодную воду ручья. Мы сделали то же самое. В это время от землянки крикнула нам мама, позвала обедать. Генка спохватился, что ему тоже пора, тем более что землянки наши стояли рядом.
– Идите, – разрешил Славка, – и принесите чего-нибудь пожрать. А финку ты, Генка, оставь, я буду снаряд караулить.
И он остался на мосту вместе с двумя мальчуганами.
В землянке мы торопливо похлебали армейские щи, спрятали в карманы по куску черного хлеба. Для Славки.
– Куда торопятся товарищи красноармейцы? – улыбаясь полюбопытствовал лейтенант Толя.
– А мы на мосту снаряд разряжаем, – похвастался братишка. Я показал ему кулак, но было поздно: лейтенанты как по команде бросили ложки, выскочили из-за стола.
– Не выпускайте их, – крикнул лейтенант Коля матери и бросился к двери. Толя за ним. Конечно же, мать не удержала нас – мы пулей вылетели из землянки вслед за лейтенантами.
Лейтенант Коля бежал к оврагу впереди, прямой, с поднятой головой. Планшетка лупила его по ногам. Так, наверное, бегут в атаку.
Лейтенант Толя отставал шага на два. От моста слышно было, как позвякивал металл о железо: бамц, бамц.
Мы бежали за лейтенантами, и Генка Бадейкин выскочил из своей землянки.
– Подождите меня! – закричал он.
В это мгновение над оврагом взметнулся столб земли и дыма, блеснуло яркое пламя и прогремел взрыв.
– Ложи-ись! – тонким голосом закричал лейтенант Толя. Мы и без того уже лежали на земле. Над головами с визгом неслись камни, осколки.
…Сейчас мне и верится, и не верится в то, что такое было. Вроде бы очень давно приснился однажды страшный сон и возвращается изредка, через годы, и потому всегда боишься наступающей ночи: а вдруг сегодня приснится опять?!
И верится, и не верится, но случилось именно так. Только Славкину руку нашли на дне ручья. И пустую оправу от очков. Ничего не осталось от него, а от двух других мальчиков даже имен не осталось.
Лейтенант Коля тоже не поднялся после взрыва. Осколок попал ему в голову. Толя стоял над ним, и впервые мы не видели улыбки на его лице. Лейтенант Толя плакал.
Мы тоже плакали. От испуга, жалея Славку, оттого, что для нас все закончилось счастливо…
Вскоре Толина часть ушла на фронт, а через сколько-то дней после этого мы получили от него большой конверт. В конверте лежало письмо Колиной невесты. Лейтенант Толя просил женщин нашей землянки ответить ей.
О чем писала невеста – не знаю. Наверно, что ждет. Женщины читали ее письмо сообща. И отвечали тоже сообща…
Купить электронную копию газеты