Дочери войны

№46 (6447) от 19 июня 2026

Документальный фильм Романа Кармена «Великая Отечественная» прошёл на экранах США под названием « неизвестная Война». Слова были выбраны точно. То, о чём знала вся Европа, с надеждой следившая за исходом сражений на советско-германском фронте, американцам оказалось неведомо

ЛАПУТИНА (Сенькина) Прасковья Ефимовна родилась 29.10.1922 г. в селе Срезнево Спасского уезда Рязанской губернии (ныне Шиловский округ Рязанской области). С августа 1941 года мл. лейтенант, медсестра эвакогоспиталя № 2988. Награждена орденом Отечественной войны II степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Возглавляла Ряжский районный комитет общества Красного Креста. Награждена высшей наградой Российского Красного Креста – медалью имени Н.И. Пирогова. Решением городского Совета народных депутатов от 12.04.1995 г. № 579 Лапутиной Прасковье Ефимовне присвоено звание «Почётный гражданин города Ряжска». Скончалась 21 марта 2003 года.

Не века, а считаные десятилетия прошли с той поры, как волна фашистского нашествия прокатилась по нашей земле. Но такой же неизвестной минувшая война, похоже, становится и для нас. Ибо история нынче преподносится некоторыми в таком свете, что уж и не знаешь, в какой стране мы родились и за что воевали.

Молодому поколению внушается мысль о том, что не нацистская Германия, а Советский Союз был империей зла и что решающий вклад в победу над врагом внесли не мы, а Соединённые Штаты вкупе со своими западными союзниками.

Несмотря на обилие фот- и кино-хроники, мемуаров военачальников и архивных материалов, мы так и не знаем подлинной правды о войне. Она живёт в солдатских воспоминаниях, обладающих той достоверностью эпизодов и картин фронтовой жизни, которые делают свидетельства ветеранов бесценными для потомков.

Дочери войны

У каждого солдата была своя дорога к победе. Прасковья Ефимовна Лапутина прошагала её от Рязани до Берлина. Каким она, бывшая хирургическая сестра Паня Сенькина, мобилизованная и призванная в армию в свои неполные 18 лет, запомнила военное лихолетье? Я хотел увидеть войну её глазами и попытался хотя бы фрагментарно передать то, о чём она рассказала.

Набат

Мать ей каждую неделю пышки в Спасск носила – от села Срезнево, где Сенькины жили, это два десятка вёрст будет. Гордились в семье, что их Паня в фельдшерско-акушерской школе учится, старались подкормить студентку.

22 июня 1941 года Анастасия Кузьминична к дочери уже не пришла. Девчонки готовились к сдаче курса по хирургии, когда в общежитие пришёл комендант. Всего три слова сказал с порога: «Войну сейчас объявили!» – и по щекам его потекли слёзы. Его бледное, словно омертвевшее лицо и беззвучные рыдания Прасковья Ефимовна на всю жизнь запомнила.

Подруги высыпали на улицу – радио слушать. А с базара женщины с корзинками и сетками домой бегут. Плач стоит над городком, словно снова нагрянули на старую Рязань орды Батыя. И набатом звучит повсюду зловещее слово «война».

Не проводила на фронт своих братьев – Михаила, Николая и Дмитрия. Не навестила заболевших от горя родителей, её послали в Пронск, в медицинский пункт. Настроение ещё было такое, что враг будет в кратчайшие сроки отброшен туда, откуда пришёл.

Недолго радовались, однако, деревенские жители, что к ним наконец молодая «докторша» прибыла. Через несколько дней к медпункту подъехала телега: возница вручил Прасковье Сенькиной повестку и доставил её в село Булычёво, где расположился военкомат. Женщины провожали Паню как родную, платочками вслед махали.

А в Булычёве она получила приказ явиться в Рязань, в военный госпиталь № 2988, который, как ей сообщили, разместился на улице Ленина. Гимнастёрка, юбка, солдатские ботинки, зимняя шапка и варежки, серая шинель с ремнём – вот и всё воинское девичье обмундирование.

Тоню Клочкову из Пронска, Машу Баранову и Аню Фролову из Сасова назначили палатными сёстрами, а её и Полину Токмакову из Касимова – перевязочными, операционными. В этой команде они и сдружились. Жили в госпитале. Перевязки и операции не прекращались ни днём, ни ночью. Практики у девушек не было, но быстро научились всему.

Бомбёжка

Впервые госпиталь подвергся ей в Рязани. Дело было ночью. Взрывом бомбы, упавшей где-то неподалёку, выбило стёкла, другого ущерба не было. Страх, чему потом удивлялись сёстры, не испытали. Бросились раненых спасать: одевать, перевязывать тех, кого осколками задело, на носилки укладывать. За этой работой и о налёте забыли.

Первый раненый

Солдат сидел перед Паней с развороченным лицом. Ему выбило челюсть. Картина была жуткая: язык у человека висел за ухом. Хирург, учивший, кстати, Прасковью в Спасске, велел ей обработать рану. Она в шоке, а он смотрит на неё и кричит: «Что одеревенела! Руки ни к чёрту не годятся!» – а она всё по науке исполнила. «Повязка у меня получилась – говорит – что я и сейчас такой не сделаю».

Сколько прошло через неё изувеченных людей! Кровь, стоны, страдания – каждый день, все пять лет.

– Как можно было выдержать всё это? – спрашиваю Прасковью Ефимовну.

– На войне ко всему привыкаешь, – отвечает. А у самой слёзы, и она отворачивается в сторону, чтобы не показать, что плачет.

– Не могу одного солдатика забыть. Мы тогда под Смоленском стояли, на станции Фаянсовой. Доставили его в госпиталь прямо с передовой. Была грудная открытая рана. Я в первый раз увидела, как у человека сердце бьётся. Был он похож на артиста: белокурый, красивый. По таким парням невесты сохнут. Но врачи уже ничего сделать не смогли. Недоумевали, как он живым ещё до госпиталя доехал. Как будто сейчас слышу его голос: «Присядь рядом, сестричка!» А он вдруг запел: «Здесь, в степи глухой, схорони меня!» – и умер. Век его помнить буду, так он мне в душу запал.

Как плачут берёзы

Третий Белорусский фронт шёл на запад. А вместе с ним наступал Рязанский госпиталь. Освобождалась Орловщина. Медикам поступил приказ выдвинуться ближе к передовой, к реке Жиздра.

Ещё совсем недавно на этом месте был жестокий бой. А вокруг – ни раненых, ни убитых. Видно, тут уже побывали санитары и подобрали всех. Ни воронки, но разбитые блиндажи и траншеи поразили Прасковью: глинистые откосы, по которым сочилась кровь, ржавая трава, бурая вода. Можно было представить, что здесь творилось.

Стояла тишина. Они поднялись наверх, чтобы не видеть этого кошмара, вошли в берёзовую рощу. Пробежал лёгкий ветерок. И вдруг деревья закачались, застонали, как родные, которым вручили похоронку. И это ей тоже никогда не забыть.

Военный госпиталь

«Интересуетесь, каким он был, этот кочевой табор Великой Отечественной? Мне всегда приходилось искать для него уцелевшее здание – не всегда находилось. И тогда госпитальные палаты превращались в палатки, землянки, сараи. Но чистота в них была стерильная: потолки и стены драпировались белоснежными простынями, полы покрывались брезентовой тканью. Хирурги оперировали всех – и своих, и чужих».

Помнится Прасковье Ефимовне: в палату положили двух тяжелораненых немцев. Одному ампутировали ногу, другому – руку. Лежали они рядом с русскими, и никакого возмущения по этому поводу не возникало. Боль у всех одна, люди это понимали. А врачи и сёстры выполняли свой долг.

Как же благодарили немцы своих спасителей! Жестами показывали девушкам, какие они красивые, руки старались поцеловать, лицо погладить. Но все их сторонились, будто прокажённых. Хуже такого отчуждения быть не может.

Полевая почта

Это сегодня письмо из соседнего населенного пункта до Рязани может добираться целую неделю. А в военное время (удивительно!) и домой, и на передовую корреспонденция доставлялась чётко.

В Беларуси, в разгар войны, Пане Сенькиной (попробуй найди её – госпиталь нынче здесь, завтра там) принесли телеграмму с прискорбной вестью: скончался её отец. Написала она письмо брату Николаю – он получил его через два дня. Это потом выяснилось, что он был рядом с сестрой: его авиационный полк находился неподалёку. Но развела их фронтовая судьба, и письмо они перечитывали уже после войны. Но ведь как работала связь!

Беларусь

Госпиталь ушёл вперёд. Машины с перевязочными материалами приехали к расположению, а кухня где-то задержалась. Раненых разместили по домам. Сами поселились в сарае, укрываясь на ночь видавшими виды матрацами. Спали на соломе. Обход палат совершали круглосуточно.

Сенькина жила у хозяйки, от хаты которой осталась одна четверть – всё село сожгли фашисты. Куда ни глянь – пепелище, среди головешек – печные трубы. А у той хозяйки двое детишек голодных. Но делились белорусы с освободителями последней картошкой, бульбой. Слезы стояли в горле: измождённые детские лица смотрели на солдат.

Польша

После Белоруссии Польша показалась им едва ли не земным раем. Шли не через Варшаву, а по воеводствам. Стояли здесь благоустроенные хутора, на лугах паслись коровы, на подворьях были и свиньи, и птица. Вроде никто не пострадал от фашистских оккупантов. Отношение к русским было не враждебное, но и не братское.

– Одна зажиточная хуторянка заболела. За помощью пришли к нам. Начальство дало добро – я ей десять уколов сделала. А она меня за стол пригласила. Чего только на нём не было! Я отказывалась, хозяева настаивают: «Не бойтесь, пани, еда не отравленная». Но я ни крошки не попробовала, к своим засобиралась. А они давай грузить на подводу копчёный окорок, домашнюю колбасу, всякую снедь – и повезли её не нашим искалеченным солдатам, а в свою больницу.

И другой случай припомнила Прасковья Ефимовна: поселили их, четырёх подруг, на одну квартиру в польском селе. Хозяева оказались самогонщиками. Гнали зелье круглые сутки. Всего-то две ночи провели у них девчата, но всё это время почти не спали. Неспокойно было в этих местах: в окрестных лесах укрывались бандеровцы и польские националисты. Устраивали засады на дорогах, нападали на небольшие воинские части, вставшие на отдых.

Далеко за полночь раздавались стуки в дверь – били, очевидно, прикладами. Перепуганные постояльцы начали прятаться кто куда. Осада, впрочем, продолжались недолго. Наверное, опасность почуяли и ушли. Были ли это враги или клиенты самогонщиков – неизвестно. Только дом они оставили в покое. А хозяева, что называется, и ухом не повели: на кухне, в своей винокурне, дегустировали первач.

Наутро сёстры доложили о происшествии замполиту. Тот сказал: «Привал окончен. Мы тут не власть. Пусть поляки между собой сами разбираются» – и приказал девушкам собираться в дорогу.

К вечеру госпиталь перебазировался на железнодорожную станцию. Эшелон, помнит Прасковья Ефимовна, был что лес – весь замаскирован зелёными ветками. Уезжали в Германию. В путь тронулись в сумерки, и разглядеть местность было нельзя. Запомнилось только, что где-то рядом с вагонами шумело море или плескалось большое озеро. На рассвете они уже были на немецкой земле. Быстро высадились, перегрузились на машины и поехали, повинуясь указаниям военных регулировщиков.

Германия

Арнцвальд, пригород Берлина. От него до германской столицы рукой подать. Тут и развернули госпиталь. Раненых из Берлина поступало много, но с тяжёлыми ранениями людей было гораздо меньше, чем прежде. Все говорят, что фашистам пришёл конец.

В свободные часы девчата осматривают городок. Он почти безлюдный, детей и вовсе не видно. Жители, вероятно, разбежались по ближайшим селениям: боялись «русских мародёров» и мести – следствие геббельсовской пропаганды.

Прасковья Ефимовна рассказывает: «Не знаю, как было в других местах. Вой­на есть война, и у солдат много ненависти накопилось. Но у нас в Арнцвальде был порядок, и вообще всюду, где мы стояли, у хозяев никто ничего не отбирал. Виновных наказывали строго – они шли под трибунал. Но главное, что жило у нас в душе и сознании: мы не завоеватели, а освободители, и старались вести себя так, чтобы не было стыдно перед Европой. Если в Арнцвальде бойцы и брали какие-то трофеи, то в бесхозных, брошенных домах. А так – боже упаси! Ничем немцев не тревожили.

Помню, один старик с палочкой ходил возле своего дома. У него в палисаднике грядки с клубникой были. Так он всё опасался, что наши ягоды рвать начнут. Потом, когда увидел, что никто на них не покушается, заметно подобрел. А черешней мы угощались: за ней выздоравливающие солдаты ходили – вдоль автотрасс в Германии повсюду фруктовые деревья высажены. Там и собирали плоды.

Однажды мы с подругами решили посмотреть, как немцы живут. Две немки открыли дверь и отпрянули в сторону. Но, увидев, что мы без оружия, быстро пришли в себя. В комнату к этим фрау мы не зашли, с порога её оглядели и удалились».

«Вы насчёт трофеев спрашиваете? Так я вам скажу. Уже после победы наши интенданты обнаружили какой-то немецкий вещевой склад. Имущество реквизировали и, поскольку скоро нам возвращаться на родину, задумали одарить медперсонал. Мне достались платье и халат, девчатам – такой же гардероб. Уложила я эти подарки в сумку и с нею в автобусе в августе 1945-го домой поехала – вот и всё».

Очень хотелось Берлин посмотреть. Организовали в госпитале такую экскурсию. Но расписаться на Рейхстаге не удалось – патрули к нему не пропускали. Зато вырулили на какую-то улицу, где военторг торговал. Продавали отечественный товар – никакой роскоши, только то, что необходимо служивым. Кое-что по мелочам и девушки приобрели. С тем и вернулись в Арнцвальд.

Узнал от Прасковьи Ефимовны, что за все военные дни она ни разу не стреляла по врагу, раненых с поля боя не вытаскивала и в атаку не ходила. Ни автоматами, ни пистолетами младший госпитальный персонал вооружён не был. Да и обычную винтовку Паше Сенькиной выдавали не всегда – только тогда, когда в караул назначали. И то под ружьём она стояла всего три часа. Словом, никаких ратных подвигов не совершала.

Но тогда почему же среди её многочисленных наград – орден Отечественной войны, медали «За оборону Москвы», «За победу над Германией», есть и особо авторитетная фронтовая – «За боевые заслуги»?

Осмыслив всё, о чём поведала Прасковья Ефимовна, понял, что на войне награждали не только за число уничтоженных врагов, но и за спасение человеческих жизней.

В архиве Прасковьи Ефимовны хранится красноречивое свидетельство к знаку «25 лет Победы в Великой Отечественной войне»: «Младшему лейтенанту Лапутиной Прасковье Ефимовне – за доблесть и отвагу в Великой Отечественной войне». И подпись: «Министр обороны СССР, маршал Советского Союза А. Гречко».

Хирургическая сестра Прасковья Сенькина, ставшая после войны Лапутиной, на фронте была признана одной из лучших. И маршал об этом не забыл.

Возвращение

О демобилизации Прасковья Ефимовна дала знать родным. На полустанке в Задубровье, что неподалёку от родного села, её встречали сестра Соня и возчик из сельсовета. Мать после проводов детей на войну с постели так и не поднялась.

Вечером в дом Сенькиных собрались односельчане. Победу и возвращение землячки отметили без песен, без гармошки. Все плакали о погибших – и она плакала.

Все боевые подруги Прасковьи Ефимовны вернулись домой невредимыми, замуж вышли и девичьи фамилии сменили. Об одном только особенно просила меня Прасковья Ефимовна: если буду писать о ней, то так, чтобы ничего не преувеличивать и не приукрашивать.

Леонид Соколов
Интервью записано за несколько лет
до кончины Прасковьи Ефимовны. Полностью публикуется впервые.
Фото: Государственный архив Рязанской области